Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение дополнительного профессионального образования "Академия медиаиндустрии (ИПК работников ТВ и РВ)"
  • 127521, Россия, Москва
  • ул. Октябрьская, д. 105, корп. 2
  • Телефон: +7 (495) 689-41-85
  • Факс: +7 (495) 689-45-75
  • info@ipk.ru



План работы Центра принтмедиаиндустрии на первое полугодие 2016- 2017 учебного года

  • Переподготовка
  • Повышение квалификации
  • Краткосрочные семинары для работников печати
  • Экспертиза
Фестиваль-конкурс "ТЕЛЕЗАЧЕТ"
 

Пожалуй, такой заголовок довольно точно определяет жанрово  стилистическое своеобразие сборника «Пресса в обществе (1959 – 2000). Оценки журналистов и социологов. Документы» (М., 2000,с.613), хотя, разумеется, не исчерпывает его содержания. Книга интересна прежде всего тем, что в ней впервые  за многие годы успешно реализовано намерение панорамно представить читателю 40-летнюю историю эволюции нашей прессы, на каждом из этапов которой ее роль в жизни государства и общества, влияние на нее общественного мнения и институтов власти  претерпевали серьезные изменения. Парадоксально, но и до сего дня эта тема в специальных научных исследованиях отсутствует. Тем интереснее предпринятая составителями книги попытка посмотреть на этот процесс глазами его непосредственных участников – ученых и журналистов, тех, кто внес большой личный вклад в развитие литературно - художественной, научной и научно-популярной массовой печати, десятилетиями готовившей общество к демократическим переменам.

Рада Аджубей и Борис Грушин, Игорь Кон и Владимир Шляпентох, Геннадий Лисичкин и Отто Лацис, Александр Гладилин, Егор Яковлев, Виталий Коротич, Татьяна Заславская и еще более десятка известных авторов – их во многом противоречащие друг другу воспоминания и оценки позволяют читателю не только увидеть наполненную личностными смыслами живую картину событий прошлого, но и дают ему такую сумму фактов, которая способна разрушить бытующие стереотипы и существенно иначе взглянуть на проблемы, до сих пор не получившие в новейшей историографии однозначного решения.   

Заявив во «Вступлении» намерение поэтапно (1959 – 1964, 1964 –1968, 1968 – 1972, 1972 – 1985, 1985 – 1993, 1993 – 2000) проследить эволюцию связи «пресса – сознание – социальный мир» (с.7), авторы последовательно реализуют эту цель через серию постоянно повторяющихся вопросов, ответы на многие из которых очевидны и потому, за исключением деталей, совпадают у всех участников сборника. Действительно, что, например, можно сказать о том, выполняла ли пресса в 60-е, 70-е и последующие годы свои основные функции – информационную, коммуникационную и организаторскую? Разумеется, выполняла и выполняет! И тогда и теперь публиковались и публикуются письма читателей, подборки материалов, призванные консолидировать подписчиков вокруг определенных идей, интересов и ценностей. Вопрос лишь в том, как это делалось и делается. А здесь важны исторические детали, «приметы времени», которые, на мой взгляд, и определяют ценность каждого из опубликованных интервью. Собранные же вместе, они дают возможность «под другим углом» взглянуть на волнующие нас проблемы. Одна из главных...

Пресса и общественное мнение

Давно известно: теснейшая связь прессы с обществом определяется двумя органическими функциями журналистики – информирование читательской аудитории и выражение на страницах печати ее интересов и суждений. Однако потребность в систематическом изучении механизмов восприятия информации, а также различных типов обратной связи с читателем была осознана советской прессой лишь в пору хрущевской «оттепели». Именно тогда при «Комсомольской правде» под руководством Бориса Грушина был создан Институт общественного мнения, – первая в СССР профессиональная социологическая служба, занимавшаяся выявлением мнений читателей по самым злободневным проблемам. А таковыми в начале 60-х были вопросы «войны и мира», «жизненного уровня народа» и  перспектив движения «за коммунистический труд». Последний опрос (1967), вспоминает Грушин, выявил, что «огромная масса людей не только не участвует в этом движении, но не хочет его и обсуждать. Для них оно просто не существует, как не существует и само строительство коммунизма как таковое. Таким образом, несмотря на гигантский прессинг на массовое сознание со стороны прессы, она со своими задачами «не справлялась» (с.57).

«Народ не разобрался» и в других партийных починах. Это выявили всесоюзные опросы читательской аудитории четырех центральных изданий («Правды», «Известий», «Литературной газеты» и «Труда»), проведенные в конце 60-х группой исследователей под руководством Владимира Шляпентоха. Казалось бы, данные социологов должны были насторожить политическое руководство СССР. Ничуть не бывало! «Я лучше, чем кто-либо другой в стране, – рассказывает Шляпентох, – знал, что думают советские люди. И я ни разу, никогда не был приглашен в Центральный Комитет с каким-нибудь докладом. <…>  Когда я уезжал из страны, в моем доме был огромный уникальный архив. Никому это не было интересно. Я хотел даже отдать его в КГБ (шучу!), лишь бы кто-то им воспользовался. Но никому это не было нужно. Никому» (с.112).
Случайно ли? По мнению Шляпентоха и других авторов сборника, сосредоточившись после пражской весны 1968 года на борьбе с диссидентами, власть  в большей степени интересовалась не объективной информацией о состоянии общественного мнения, а тем, чтобы эта информация не попала в зарубежные СМИ. Когда же такое случалось, выводы власти о социологии прессы и социологии вообще становились самыми жесткими.

С тех пор ситуация в плане изучения взаимовлияния прессы и общественного мнения мало в чем изменилась. Парадоксально – после перестройки и десятилетия либерально-демократических реформ ведущие газеты и журналы знают своего читателя, пожалуй, хуже, чем 30 лет назад. Тогда хотя бы пытались этот вопрос исследовать. Сейчас прессе просто не до этого: нет ни денег, ни желания. Вот свидетельство бывшего главного редактора журнала «Итоги» Сергея Пархоменко: «К сожалению, надежных методов, надежной системы постоянного слежения за тем, что думает наш читатель по поводу каждой публикации или нашего отношения к той или иной проблеме, у нас нет. На вопрос, для кого я работаю, могу ответить: «Для двадцати человек, имена которых сейчас могу написать в столбик». Я понимаю, это неправильно, но это единственный выход… Когда у меня будут более надежные инструменты, я брошу этот метод и буду пользоваться чем-то более серьезным и более научным» (с.393).

Пархоменко, безусловно, прав в одном: надежных инструментов анализа и мониторинга общественного мнения, тем более в пределах такой специфической научной области, как социология прессы, у нас нет. А те, что есть, крайне дороги и малоэффективны в силу исторически обусловленного раздрая в нашей социологии, где до сих пор нет единства взглядов о том, что, собственно, следует понимать под «общественным мнением» и существует ли таковое вообще в России.

Известно, что понятие «общественное мнение» употребляется на Западе в двух различных смыслах: во-первых, как некоторое коллективное суждение множества индивидов, выражаемое тем или иным образом; во-вторых, как политический институт (так называемая пятая власть), участвующий в управлении жизнью гражданского общества и социума. Разумеется, говорить об общественном мнении во времена СССР можно только лишь в первом смысле, но никак не во втором. Хотя некоторые авторы книги искренне убеждены, что начиная с 80-х годов, и особенно в перестройку, у нас зарождались основы гражданского общества в виде «гражданских инициатив» за сохранение окружающей среды, которые затем (1987–1989) трансформировались в «политические клубы», «народные фронты» и «неправительственные организации» (НПО), которые после 1991 года фактически перешли на содержание западных спонсоров, а те, считает, например, профессор Олег Яницкий, меньше всего были заинтересованы, чтобы эти группы (НПО) развивали самодеятельность населения. «Главная цель западных доноров, – констатирует этот автор, – заключалась в реструктурировании сложившихся организационных структур и одновременно мозгов. Чего они, надо сказать, и добились. Запад заказывает работу – наши исполняют» (с.252). Словом, общественное мнение как политический институт было погублено в зародыше и по сей день  неясно, есть ли в России почва для его возрождения.

Впрочем, это спорный и совсем не исследованный вопрос. Ведь и в Советском Союзе общественное мнение никогда, даже во времена тотального идеологического давления, не было единым. В 50 – 70-х годах влияние прессы на молодежь было значительным, но, разумеется, не беспредельным. По свидетельству Б.Грушина, существовало как минимум четыре группы молодых людей, относительно свободных от идеологического диктата: так называемые «трудяги», «пессимисты» («разочарованные»), «нигилисты» и «скрытые диссиденты» (с.57-58). Никто из них (а это принципиально!) не собирался бороться с административно-командным социализмом. Они хотели того же, что и вся легальная «оппозиционная» журналистика тех лет (Анатолий Аграновский, Юрий Буртин, Юрий Карякин, Лен Карпинский, Геннадий Лисичкин, Отто Лацис, Юрий Черниченко и др.), – «социализма с человеческим лицом». А потому в 70 – 80-е годы с интересом читали контролируемый Москвой журнал коммунистических и рабочих партий «Проблемы мира и социализма», который, по свидетельству Льва Степанова, отдел пропаганды ЦК КПСС считал «гнездом ревизионизма» (с.208-210).

Так что широко распространенное мнение, будто бы в «период застоя» в Советском Союзе существовала «непримиримая оппозиция» политическому строю в форме организованного «диссидентского движения», не более чем поздний миф. «Я, например, твердо убежден, – пишет Виталий Коротич, – что у нас не существовало диссидентского движения – было просто распространение неприятной для властей информации. То есть у нас не было подполья, каких-то там террористических групп, настоящей партийной оппозиции; не было даже того, что появилось в свое время в Польше, – комитетов по связи интеллигенции с рабочими и крестьянами. У нас была некая группа хороших людей, которые что-то рассказывали друг другу и распространяли это за пределами своего круга» (с.307).

Ни малочисленная либерально ориентированная интеллигенция Москвы и Ленинграда, ни пресса андеграунда не покушались на главное – советскую власть. «Континент», «Синтаксис», «Хроника текущих событий», «Третья волна» и другие издававшиеся за рубежом журналы (за исключением финансируемого из США органа НТС «Грани»), свидетельствует эмигрировавший в 1976 году во Францию писатель Анатолий Гладилин, «боролись с режимом, но не ставили целью свержение советской власти». Да и номенклатурно-партийному режиму серьезно повредить они не могли: до советских читателей доходили считанные экземпляры зарубежных изданий: их боялись ввозить в СССР. «Некоторые честно мне признавались, – вспоминает Гладилин, – что, допустим, взяли какой-то журнал, довезли до Польши, а потом, зная, что приходят обыскивать (тогда в первую очередь искали литературу, а затем уже наркотики, золото, атомные бомбы и все, что угодно), просто выбрасывали тот журнал из окна поезда» (с.229). Поэтому, продолжает писатель, «я совершенно убежден: Советский Союз простоял бы еще сто пятьдесят лет, если бы Горбачев не решил устроить перестройку... Рванул, а оказалось – иллюзия» (с.232-233). Выяснилось, что СССР мог существовать только при сильной центральной власти. И для его распада – в этом в очередной раз убеждаешься, читая книгу, – наша вполне лояльная власти, хотя и фрондирующая, легальная пресса сделала в тысячу раз больше, нежели пресса отечественной эмиграции. Сделала не одна, а вместе с бездарным политическим руководством, которое начало перестройку, не заботясь о последствиях, и без какого-либо продуманного плана.

Пресса и власть периода перестройки

По сути, отношения между ними, вспоминают авторы сборника, мало чем отличались от эпохи 60-х – 70-х годов. Даже по идейному наполнению газеты и журналы второй половины 80-х в значительной степени повторяли издания предшествующих лет. За исключением артикулированного выражения идей слома административно-командной системы и демократизации жизни, все остальные сюжеты (соединение преимуществ социализма с рыночной экономикой, учета «человеческого фактора», противопоставление ленинизма сталинизму, раннего Маркса позднему и др.) «эзоповым языком» и языком науки уже были рассказаны на страницах «Нового мира», «Юности», «Журналиста», «Известий», «Комсомолки», «За рубежом», «Вопросов философии», «Проблем мира и социализма». Следует помнить: неповторимый читательский бум конца 80-х , буквально перевернувший народное сознание, был поднят на волне публикаций произведений, написанных задолго до перестройки! Тогда уже все понимали, что «так жить нельзя», но о том, как следует жить, имелось весьма смутное представление.

Тон задавали интеллигенты-шестидесятники, которые своими публикациями подгоняли государственный корабль, не подозревая о грозящих ему рифах. «Когда мы «раскачивали лодку», – свидетельствует основатель «Московских новостей» и «Общей газеты» Егор Яковлев, – то не представляли себе, что идем к уничтожению Советского Союза, к капитализму. А хотим ли мы прийти к капитализму? Демократия нам представлялась как одно удовольствие, одна радость. <…> Мне стыдно об этом говорить, но для меня разницы между либерализмом и демократией практически не было. Я хорошо помню, как к нам в «Московские новости» пришел какой-то западный политолог, и я излагал ему нашу программу. Он говорит: «Это же не демократия, это абсолютный либерализм». А я не понимаю, почему он их разделяет...» (с.268).

Не понимала, не ведала, что творила, и власть, которая, если верить участникам событий тех лет, «заигрывала» с интеллигенцией, не имея за душой ни ясной цели, ни программы действий, ни, главное, искреннего желания что-либо серьезно менять. Да и откуда им было взяться, если у руля государства в то время и позже стояли люди, человеческую суть которых можно обозначить одним словом – «чиновник». Российский чиновник, двоедушный и лицемерный, всегда жил по принципу: «если не можешь запретить перемены, их нужно возглавить и, не задумываясь, поступиться принципами». Так и случилось.

Чиновничья суть наших реформ стала особенно заметна после распада Союза. «Демократическую страну, – пишет бывший главный редактор популярнейшего «Огонька» Виталий Коротич, –  возглавили бывшие члены Политбюро, секретари обкомов и райкомов, ничего при этом не потеряв. Их отношения с реформистски настроенными интеллектуалами и журналистами строились совсем не так, как любят вспоминать эти великие «демократы»: в конце 80-х цензура утихла, но как и в прежние времена главных редакторов за «несвоевременные» публикации вызывали на цековские ковры, где, крепко матерясь, задавали выволочку, правда, с работы, как правило, не снимали (с.318). Хотя следовало бы, так как «мы, – считает Коротич, – разрушали советскую власть за ее деньги. Мы получали свои зарплаты в издательстве «Правда» и печатали гадости про ту самую партию, которой издательство «Правда» принадлежало» (с.325). Такой вот был обоюдный обман.

Горбачев, констатируют многие участники сборника, любил окружать себя людьми заведомо более мелкими, все делал до половины, за что и поплатился властью. Началась эпоха номенклатурного капитализма, в которую пресса так и не обрела независимости: едва вырвавшись из медвежьих объятий государства, она очутилась в лапах олигархов и частного капитала.
Тиражи некогда ведущих газет и журналов резко упали, а на страницы других выплеснулась волна грязи. «Парнуха», «заказуха», «слив компромата», черный и серый пиар – эти и другие атрибуты современной журналистики сегодня у всех на виду. Они свидетельствуют не только о безнравственности наших собратьев по ремеслу, но и о циничности государства, которое, по справедливому замечанию Егора Яковлева, «распродало журналистику, как крепостной театр, поодиночке». Бесплатное телевидение и платный Интернет пока выигрывают у печати соревнование «за умы». И чтобы успешно конкурировать с «электронщиками», ей надо меняться. Что думают об этом сами журналисты?
Есть ли у прессы будущее?

«Старая» и «новая» журналистика в борьбе за умы современников

Как ни странно, за редким исключением (Б.Грушин), подавляющее большинство участников сборника единодушны в том, что опасаться за судьбу печати нет оснований. Она отстоит свое право на жизнь в борьбе с телевидением. Самый убедительный аргумент в пользу именно такого развития событий привел Егор Яковлев: не взирая на свою популярность, «телевидение оказалось – то есть и было, поскольку это все-таки жанр устный, а не письменный – наиболее примитивной формой общения между людьми. Не будешь ведь читать по телевизору лекцию, которая вполне возможна в печати. Так что телевидение, на мой взгляд, – флагман примитивизма общественного мышления» (с.271). Иначе говоря, печать потенциально выигрывает у телевидения не просто и не только  силой своего «языка» (письменного общения), позволяющего всесторонне и глубоко анализировать самые сложные проблемы, но и возможностью более полного выражения в тексте автором своей  индивидуальности. Ведь телевидение в значительной мере продукт коллективного (анонимного)  творчества, с часто непредсказуемым результатом и разделенной ответственностью. И хотя есть блестящие примеры индивидуальных авторских передач, все-таки «говорящие головы» не в моде: массовый зритель обычно не в состоянии более пяти минут на слух воспринимать информационно-аналитический текст, который он может с интересом прочесть в журнале или газете.

Впрочем, и в массовых изданиях последних лет содержательной аналитики  не густо. Скорее ее, как и прежде, можно найти в «толстых» литературно-художественных, общественно-политических и научных журналах, нежели на страницах «Итогов», «Профиля» и другой модной, блестяще упакованной журнальной периодики. «Новая» журналистика, отмечают все авторы книги, существенно отличается от прежней, советской. Главным образом – большей информационной насыщенностью, интересом к фактам, событиям, а не к их оценкам. Например, бывший главный редактор «Коммерсанта» Раф Шариков убежден, что, отделив факты от комментария, это издание (как в свое время Пулитцер) произвело революцию в отечественной журналистике (с.372). А уже упоминавшийся Сергей Пархоменко идет еще дальше, полагая, что «журналистика прошлого и настоящего» это вообще «две разные профессии» и вместе им не сойтись. «Почему, – поясняет Пархоменко, – я говорю даже не о двух журналистиках, а о двух разных профессиях? Я считаю, в журналистике как таковой присутствует несколько базовых понятий.., которые, собственно, и отличают эту профессию от других смежных или схожих с ней видов человеческой деятельности. Эти понятия – источник, цитата. Вот, собственно, два главных. Проблема состоит в том, что журналистика до определенного момента (на мой взгляд, до 1990 года) работала без источников. Основным источником был мозг автора. В редких случаях существовала некая симуляция источника, как-то: «письмо читателя», ТАСС или что-нибудь подобное» (с.386).

Помимо этого, продолжает Пархоменко, для прежней журналистики не существовало проблем скорости, темпа и точности передачи информации, а следовательно, не было и информационных агентств, и репортажа в современном значении этих терминов. «То, что раньше называлось репортажем, таковым на самом деле не являлось. Это были очерки, а то, что считалось очерком, на самом деле – новелла» (с.387). Таким образом, «старая» журналистика занималась в основном беллетристикой, и прежние «властители дум», такие как, например, Аграновский или Ваксберг, были не журналистами, а «литераторами» (с.388-389).

Это крайнее выражение довольно распространенной точки зрения любопытно главным образом тем, что, к счастью, имеет мало общего с реальным содержанием ведущих газет и журналов, где в большей или меньшей степени, но все же присутствуют разные жанры. Кому, спрашивается, нужна газета, составленная из одних сообщений (фактов) информагентств и репортажей? Разве способна она конкурировать с работающими в режиме онлайн телевидением и Интернетом?  А ведь именно к репортажу, хронике событий, пересказу «источников» и в лучшем случае их комментарию свел Пархоменко профессию журналиста. Возможно, даже не заметив того, что тем самым лишает современную журналистику  авторского стиля (индивидуальности) и всякого литературного будущего. Ибо отсутствие рефлексии над сказанным и работы со словом – черта, которая, сближая печать с электронными СМИ, невыгодно отличает многих представителей «новой» журналистики от их предшественников.

В данном случае я говорю не об идеологической самоцензуре, а о нормальной работе и дисциплине ума, которые в ряде современных публикаций блистательно отсутствуют. В том числе и благодаря позиции руководителей некоторых изданий, которые в погоне за «фактами» отучают журналистов думать. «Когда в «Известия», – вспоминает Ирина Петровская, – пришел новый главный редактор Михаил Михайлович Кожокин, он был очень изумлен, что здесь существует несколько человек, работа которых заключается в том, что они думают. Он считал, что это не работа. А работа – держать в зубах дискету или листочек и сломя голову бежать и сдать пять текстов в номер. Никто не запомнит ни единого слова из тех текстов, но считается, что человек напряженно работал. <…>  «Литературщиной» называлось все, что больше, чем просто изложение факта» (с.411).
По собственным наблюдениям знаю, что ситуация меняется в пользу некоего симбиоза «старой» и «новой» школ. Тем не менее детально прогнозировать будущее отечественной печати пока вряд ли возможно. На основе тенденций развития самой прессы, частного и корпоративного капитала, а также действий власти уверенно можно сказать только одно: общее количество печатных СМИ (а их, по разным подсчетам, в России от 4,5 до 5 тысяч) неизбежно сократится. А те, что останутся, войдут в крупные издательские концерны и будут укрупняться либо за счет «Приложений» (как, например, в «НГ»), либо за счет увеличения текстового объема рубрик. В итоге, убежден Виталий Коротич, «мы придем к изданиям американского типа: большая газета, где одна секция – местная жизнь («Московская правда»), потом секция вроде таких газет, как «Коммерсант», «Спорт-экспресс», «Культура», секция из «Литературки». В воскресенье – какие-то приложения (два-три). То есть монополизация произойдет неизбежно. И это будет еще малое зло, потому что такие гигантские газетные концерны живучи» (с.326).

Разумеется, возможны и другие сценарии развития событий. Главное, чтобы нынешние и будущие владельцы изданий любой формы собственности поняли одну простую вещь: газеты и журналы могут быть влиятельными, только если люди, создающие их, работают творчески и профессионально, то есть свободно и со знанием дела, которому служат. К сожалению, пока нам это плохо удается.

Новости

В институте

04/07/2017
Информационные войны за ресурсы Арктики

04/07/2017
В рамках профессионально – общественного обсуждения проектов профессиональных стандартов состоялись круглые столы.

26/06/2017
«Полиграфический форум» на выставке Printech

19/06/2017
Академия медиаиндустрии «в цене»

09/06/2017
В ЦЕНТРЕ ВНИМАНИЯ - МОЛОДЁЖЬ

08/06/2017
Памяти Леонида Золотаревского

08/06/2017
ЛЕКЦИЯ в МГИМО

08/06/2017
Обучение и учёба в «президентской Академии»

30/05/2017
Вестник электронных и печатных СМИ #25

27/05/2017
АКТУАЛЬНАЯ ПРОБЛЕМАТИКА

22/05/2017
ФОРУМ ПОБЕДИТЕЛЕЙ

22/05/2017
Видеомост Москва-Астана

19/05/2017
49-я конференция Международной ассоциации учебных заведений в области графических и медиа - технологий и менеджмента

15/05/2017
15 мая - начало занятий в группах профессиональной переподготовки и повышения квалификации

12/05/2017
ПАМЯТИ ГАЛИНЫ МИХАЙЛОВНЫ ШЕРГОВОЙ

29/04/2017
ПЕРВЫЕ ВЫПУСКНИКИ 2017 г.! Наша фотогалерея.

28/04/2017
Вопросы построения системы профессиональных квалификаций в печатной индустрии обсуждены на серии круглых столов

26/04/2017
Вручение ежегодной премии Гильдии киноведов и кинокритиков Союза кинематографистов России

21/04/2017
Защита дипломов на кафедре журналистики

15/04/2017
Серия круглых столов «Система квалификаций и профессиональные стандарты в книгоиздании и книгораспространении»

Архив новостей
 
об институте программы обучения расписания телестудия наука